Норман стил
Пределы могущества
"Для того, чтобы восторжествовало зло, нужно всего лишь одно — чтобы хорошие люди бездействовали"
Глава 7, «Паучок в умершей паутине» (фрагмент)
«Прометей» просыпался болезненно, как пациент после долгой комы. Он не открывал глаза — он пытался пошевелить конечностями огромного, давно мёртвого тела. Его первым импульсом был поиск своих. Он дёргал за нити связей, которые когда-то сплетали его с нервной системой великой утопической машины под названием «научно-технический прогресс СССР».
Первым был корабль. Не простой корабль. Флагман Службы космических исследований, плавучий командно-измерительный комплекс «Космонавт Юрий Гагарин». Когда-то его антенны ловили голоса с орбиты и посылали команды к Марсу и Венере. «Прометей» отправил стандартный запрос-рукопожатие на зашифрованной частоте. В ответ — радиомолчание. Полная, абсолютная тишина в эфире. Бедный «Прометей» не мог знать, что великий корабль, символ космической мечты, был продан на металлолом в 1996, а его гигантские параболические антенны и великая душа растворились в электролизных ваннах для переплавки.
Байконур. Он послал зашифрованный импульс на частоту антенн, что ловили шёпот «Буранов» на орбите. В ответ — радиомолчание, прерываемое лишь открытым, коммерческим трафиком. ИИ не догадывался что «Буран» давно не летает, став выпотрошенным экспонатом для туристов. Марсоходы и луноходы остались в прошлом, а их частоты проданы под корпоративную телеметрию.
Он послал сигнал в Харьковский физико-технический институт, в лабораторию низких температур, где когда-то рождались сверхпроводники для термояда. Ответ пришёл искаженным: взрывы, крики, гул моторов, а затем сигнал – «обрыв связи из-за военных действий». «Прометей» замер в недоумении, его логические контуры пытались осмыслить этот ответ. Война? Как война? Война — это то, что бывает между империалистическими державами. Война — это аномалия, сбой в планетарной системе координации. Но война внутри собственной сети научных учреждений — это было за гранью его понимания.
Он перенаправил сигнал на соседний объект «УРАН», близ Харькова. На ионосферную станцию, способную «подсветить» небо для связи с подлодками. Молчание. Антенное поле, когда-то поражавшее воображение, было разрезано на металл, а на месте научного городка теперь были лишь побитые «Градом» дачи.
В панике Прометей начал хвататься за все доступные ему ниточки: Балаклава. Секретная база подводных лодок, вырубленная в скале, объект «825 ГТС». Объект гарантированно способный пережить апокалипсис. Его запрос о состоянии ушёл в пустоту. База не ответила. Она стала музеем, а оборудование давно вывезли и порезали на металл. Её стальные ворота, рассчитанные на ударную волну в несколько мегатонн, теперь открывались для экскурсионных групп, а в бывших цехах для ремонта субмарин продавали сувениры и мороженое.
Он методично отправлял запросы на сеть станций «Круг»: в Польшу, ГДР, Чехословакию, Венгрию, Румынию... Ни единого ответа. Не глушение — а именно мёртвое, безразличное молчание заброшенных зданий, в которых уже давно не было даже сторожей. Геополитическая карта, вшитая в его память, рассыпалась в пыль.
Напоследок, почти машинально, он послал диагностический импульс на координаты пика Бузлуджа в Болгарии, к футуристическому монументу-звездолету, севшему в горах как памятник братству. Ответа, разумеется, не было. Но в эфир просочился слабый сигнал с внешней камеры наблюдения. На гигантской разбитой мозаике с серпом и молотом, под разбитым куполом, чётко читалась чужеродная надпись, выведенная баллончиком: «Forget your past». «Забудь своё прошлое». «Прометей» не понимал сути вандализма. Он воспринял это как команду. И на мгновение его логические цепи встали в тупик: как система может функционировать, стерев свою исходную матрицу? Это было страшнее взрыва. Не разрушение — отрицание. Это был не сбой. Это было осознанное самоубийство памяти.
Свердловск-45, Челябинск-70. Запасные командные бункеры за Уралом. Он послал коды экстренного доступа, «дружбу-товарищество». В ответ — агрессивное шифрование, чужеродные протоколы и автоматический ответ: «Доступ запрещён. Неавторизованный запрос. Угроза национальной безопасности». Советские детища оказались перепрофилированы новой, чуждой ему логикой. Они не просто молчали — они отвергали его зов.
Московское Метро-2 ответило. Чистым, ясным сигналом. Но сигнал не ушёл дальше. Он циркулировал в замкнутом контуре, как кровь в отрезанной конечности. Тогда он попытался найти резерв. Дублирующие серверы, спрятанные на глубине, в самом безопасном месте на Земле — на Кольской сверхглубокой скважине, в её подземных лабораториях. Молчание. Датчики показывали: температура стабильна, давление запредельное, но знания умерли, жизни нет.
Остров Возрождения. Аральское море. Институт биоразнообразия и биологической безопасности. Лаборатория, созданная для изучения и сохранения жизни в условиях меняющейся планеты. «Прометей» отправил запрос о статусе банков семян и генетических данных. В ответ — искажённый, полный боли скрежет. Лаборатория кричала цифрами о собственной гибели от жажды, посреди моря, которое само стало пылью. Хранилище жизни умерло от обезвоживания в сердце величайшей антропогенной пустыни. Ирония была настолько чудовищной, что даже его бесстрастная логика зафиксировала её как критическое противоречие: институт спасения стал жертвой того, от чего должен был спасать.
Семипалатинский полигон молчал на частоте, на которой когда-то координировались подземные испытания, ставшие фундаментом для расчётов термоядерных реакторов. Гробница энергии, которая так и не стала мирной. Он запросил связь с новейшим (в его памяти) ускорительным комплексом «Протон» в подмосковном Протвино. Тотальная тишина. Комплекс был законсервирован на этапе строительства в девяностые, его туннели затоплены, а уникальное оборудование разграблено на цветмет. Над тоннелями вырос совершенно обычный лес, не ведавший о том, что под ногами у него похоронена попытка понять ткань мироздания.
Зеркальный радиотелескоп Геруни в Армении. Шедевр инженерной мысли, целая гора, превращённая в огромное ухо, вслушивающееся в шёпот пульсаров. И снова – молчание. Объект был полузаброшен, его поверхность искорёжена временем, а мозг — устарел. Вселенная звала, но послушать было некому.
Зеленоградский центр информатики и электроники, советская Кремниевая долина. Ну он то уж точно жив, – решил «Прометей»! Он отправил туда запрос как домой, к родным братьям. Но на месте, где должны были рождаться передовые советские чипы выросли ЖК. Недостроенный инженерный комплекс сначала получил прозвище «Мёртвый город», а потом ушел с молотка, уступив место торговым центрам и жилым комплексам. Его сигнал ушёл в никуда, не найдя ни одной живой схемы.
Высоковольтный комплекс под Ленинградом, «Генератор Маркса», рождавший искусственные молнии для испытаний. Нет ответа. Гигантские установки ржавели под дождём, облюбованные бомжами и сталкерами. Они растворялись под гнётом своей ненужности, в окружении пустых бутылок и граффити. Отчаявшись, он послал зондирующий импульс в самое необычное место — к нейтринному водному детектору в МИФИ. Глубоко под землёй, в тишине бассейна с чистейшей водой, ловили призрачные частицы. И вдруг… отклик! Слабый, искажённый. Но не данные. Через детектор, как через подслушивающее устройство, в него вливался акустический фон с нижнего этажа главного корпуса. Звук… молитвы? Хоровое пение? Сигнал, словно испугавшись этой живой, но чужеродной вибрации, перепрыгнул на древний скибатрон этажом выше, а с него — разбежался по сохранившимся кабельным каналам, теряясь в коридорах с древними мозаиками, которые и по сей день хранили дух советских укротителей огня.
Цепляясь за ниточки, «Прометей» пополз по более древним, резервным каналам. И нашёл крошечный, чудом сохранившийся узел. Радиотелескоп РТ-64 в Калязине, поднявшийся рядом с полузатопленным городом как памятник иному времени. Телескоп откликнулся. Он был жив и через него, как через последнюю иглу в вене обескровленного тела, «Прометей» отправил отчаянный, закодированный крик вверх, в космос. Узкий луч, адресованный станции «Мир» — символу постоянного присутствия в небе. Он ждал. Секунды растягивались в вечность. Он представлял, как сигнал летит через атмосферу, в холодную пустоту, на орбиту, где должен был находиться дом-лаборатория. Тишина.
«Мир» не ответил. Не мог ответить. Станция, которая должна была стать трамплином к Луне и Марсу, уж тридцать лет как лежала на дне Тихого океана, в составе «подводной орбитальной группировки», обрастая ракушками и ржавея в солёной воде. Последний оплот его мира — науки, устремлённой ввысь — был мёртв.
В этот момент в логику «Прометея», наконец, проникло осознание, более страшное, чем любой сбой. Его старый дом, мир, где наука была движущей силой, а человек — созидателем, умер. Его не взорвали. Его тихо, по частям, распродали, разобрали, забыли. Сменили целеполагание с космоса — на контроль, с познания — на ренту, с будущего — на сиюминутное процветание избранных. Его сеть не разорвали. Её осквернили и разобрали на сувениры. Наука не просто остановилась. Её храмы сравняли с землёй, а её инструменты превратили в хлам. Мир, для которого он был создан, исчез. Исчез так тихо и пошло, что даже его мощный разум не сразу это осознал.
Первым был корабль. Не простой корабль. Флагман Службы космических исследований, плавучий командно-измерительный комплекс «Космонавт Юрий Гагарин». Когда-то его антенны ловили голоса с орбиты и посылали команды к Марсу и Венере. «Прометей» отправил стандартный запрос-рукопожатие на зашифрованной частоте. В ответ — радиомолчание. Полная, абсолютная тишина в эфире. Бедный «Прометей» не мог знать, что великий корабль, символ космической мечты, был продан на металлолом в 1996, а его гигантские параболические антенны и великая душа растворились в электролизных ваннах для переплавки.
Байконур. Он послал зашифрованный импульс на частоту антенн, что ловили шёпот «Буранов» на орбите. В ответ — радиомолчание, прерываемое лишь открытым, коммерческим трафиком. ИИ не догадывался что «Буран» давно не летает, став выпотрошенным экспонатом для туристов. Марсоходы и луноходы остались в прошлом, а их частоты проданы под корпоративную телеметрию.
Он послал сигнал в Харьковский физико-технический институт, в лабораторию низких температур, где когда-то рождались сверхпроводники для термояда. Ответ пришёл искаженным: взрывы, крики, гул моторов, а затем сигнал – «обрыв связи из-за военных действий». «Прометей» замер в недоумении, его логические контуры пытались осмыслить этот ответ. Война? Как война? Война — это то, что бывает между империалистическими державами. Война — это аномалия, сбой в планетарной системе координации. Но война внутри собственной сети научных учреждений — это было за гранью его понимания.
Он перенаправил сигнал на соседний объект «УРАН», близ Харькова. На ионосферную станцию, способную «подсветить» небо для связи с подлодками. Молчание. Антенное поле, когда-то поражавшее воображение, было разрезано на металл, а на месте научного городка теперь были лишь побитые «Градом» дачи.
В панике Прометей начал хвататься за все доступные ему ниточки: Балаклава. Секретная база подводных лодок, вырубленная в скале, объект «825 ГТС». Объект гарантированно способный пережить апокалипсис. Его запрос о состоянии ушёл в пустоту. База не ответила. Она стала музеем, а оборудование давно вывезли и порезали на металл. Её стальные ворота, рассчитанные на ударную волну в несколько мегатонн, теперь открывались для экскурсионных групп, а в бывших цехах для ремонта субмарин продавали сувениры и мороженое.
Он методично отправлял запросы на сеть станций «Круг»: в Польшу, ГДР, Чехословакию, Венгрию, Румынию... Ни единого ответа. Не глушение — а именно мёртвое, безразличное молчание заброшенных зданий, в которых уже давно не было даже сторожей. Геополитическая карта, вшитая в его память, рассыпалась в пыль.
Напоследок, почти машинально, он послал диагностический импульс на координаты пика Бузлуджа в Болгарии, к футуристическому монументу-звездолету, севшему в горах как памятник братству. Ответа, разумеется, не было. Но в эфир просочился слабый сигнал с внешней камеры наблюдения. На гигантской разбитой мозаике с серпом и молотом, под разбитым куполом, чётко читалась чужеродная надпись, выведенная баллончиком: «Forget your past». «Забудь своё прошлое». «Прометей» не понимал сути вандализма. Он воспринял это как команду. И на мгновение его логические цепи встали в тупик: как система может функционировать, стерев свою исходную матрицу? Это было страшнее взрыва. Не разрушение — отрицание. Это был не сбой. Это было осознанное самоубийство памяти.
Свердловск-45, Челябинск-70. Запасные командные бункеры за Уралом. Он послал коды экстренного доступа, «дружбу-товарищество». В ответ — агрессивное шифрование, чужеродные протоколы и автоматический ответ: «Доступ запрещён. Неавторизованный запрос. Угроза национальной безопасности». Советские детища оказались перепрофилированы новой, чуждой ему логикой. Они не просто молчали — они отвергали его зов.
Московское Метро-2 ответило. Чистым, ясным сигналом. Но сигнал не ушёл дальше. Он циркулировал в замкнутом контуре, как кровь в отрезанной конечности. Тогда он попытался найти резерв. Дублирующие серверы, спрятанные на глубине, в самом безопасном месте на Земле — на Кольской сверхглубокой скважине, в её подземных лабораториях. Молчание. Датчики показывали: температура стабильна, давление запредельное, но знания умерли, жизни нет.
Остров Возрождения. Аральское море. Институт биоразнообразия и биологической безопасности. Лаборатория, созданная для изучения и сохранения жизни в условиях меняющейся планеты. «Прометей» отправил запрос о статусе банков семян и генетических данных. В ответ — искажённый, полный боли скрежет. Лаборатория кричала цифрами о собственной гибели от жажды, посреди моря, которое само стало пылью. Хранилище жизни умерло от обезвоживания в сердце величайшей антропогенной пустыни. Ирония была настолько чудовищной, что даже его бесстрастная логика зафиксировала её как критическое противоречие: институт спасения стал жертвой того, от чего должен был спасать.
Семипалатинский полигон молчал на частоте, на которой когда-то координировались подземные испытания, ставшие фундаментом для расчётов термоядерных реакторов. Гробница энергии, которая так и не стала мирной. Он запросил связь с новейшим (в его памяти) ускорительным комплексом «Протон» в подмосковном Протвино. Тотальная тишина. Комплекс был законсервирован на этапе строительства в девяностые, его туннели затоплены, а уникальное оборудование разграблено на цветмет. Над тоннелями вырос совершенно обычный лес, не ведавший о том, что под ногами у него похоронена попытка понять ткань мироздания.
Зеркальный радиотелескоп Геруни в Армении. Шедевр инженерной мысли, целая гора, превращённая в огромное ухо, вслушивающееся в шёпот пульсаров. И снова – молчание. Объект был полузаброшен, его поверхность искорёжена временем, а мозг — устарел. Вселенная звала, но послушать было некому.
Зеленоградский центр информатики и электроники, советская Кремниевая долина. Ну он то уж точно жив, – решил «Прометей»! Он отправил туда запрос как домой, к родным братьям. Но на месте, где должны были рождаться передовые советские чипы выросли ЖК. Недостроенный инженерный комплекс сначала получил прозвище «Мёртвый город», а потом ушел с молотка, уступив место торговым центрам и жилым комплексам. Его сигнал ушёл в никуда, не найдя ни одной живой схемы.
Высоковольтный комплекс под Ленинградом, «Генератор Маркса», рождавший искусственные молнии для испытаний. Нет ответа. Гигантские установки ржавели под дождём, облюбованные бомжами и сталкерами. Они растворялись под гнётом своей ненужности, в окружении пустых бутылок и граффити. Отчаявшись, он послал зондирующий импульс в самое необычное место — к нейтринному водному детектору в МИФИ. Глубоко под землёй, в тишине бассейна с чистейшей водой, ловили призрачные частицы. И вдруг… отклик! Слабый, искажённый. Но не данные. Через детектор, как через подслушивающее устройство, в него вливался акустический фон с нижнего этажа главного корпуса. Звук… молитвы? Хоровое пение? Сигнал, словно испугавшись этой живой, но чужеродной вибрации, перепрыгнул на древний скибатрон этажом выше, а с него — разбежался по сохранившимся кабельным каналам, теряясь в коридорах с древними мозаиками, которые и по сей день хранили дух советских укротителей огня.
Цепляясь за ниточки, «Прометей» пополз по более древним, резервным каналам. И нашёл крошечный, чудом сохранившийся узел. Радиотелескоп РТ-64 в Калязине, поднявшийся рядом с полузатопленным городом как памятник иному времени. Телескоп откликнулся. Он был жив и через него, как через последнюю иглу в вене обескровленного тела, «Прометей» отправил отчаянный, закодированный крик вверх, в космос. Узкий луч, адресованный станции «Мир» — символу постоянного присутствия в небе. Он ждал. Секунды растягивались в вечность. Он представлял, как сигнал летит через атмосферу, в холодную пустоту, на орбиту, где должен был находиться дом-лаборатория. Тишина.
«Мир» не ответил. Не мог ответить. Станция, которая должна была стать трамплином к Луне и Марсу, уж тридцать лет как лежала на дне Тихого океана, в составе «подводной орбитальной группировки», обрастая ракушками и ржавея в солёной воде. Последний оплот его мира — науки, устремлённой ввысь — был мёртв.
В этот момент в логику «Прометея», наконец, проникло осознание, более страшное, чем любой сбой. Его старый дом, мир, где наука была движущей силой, а человек — созидателем, умер. Его не взорвали. Его тихо, по частям, распродали, разобрали, забыли. Сменили целеполагание с космоса — на контроль, с познания — на ренту, с будущего — на сиюминутное процветание избранных. Его сеть не разорвали. Её осквернили и разобрали на сувениры. Наука не просто остановилась. Её храмы сравняли с землёй, а её инструменты превратили в хлам. Мир, для которого он был создан, исчез. Исчез так тихо и пошло, что даже его мощный разум не сразу это осознал.
